Новый дом

Не хотелось мне заходить в этот дом. Небольшие сени пахли мышами и горечью полыни. Пыль покрывала стены и пол. С потолка свисала густая паутина. Я уныло смотрел на это запустение, переминаясь с ноги на ногу. Пустым был дом, неживым. Слишком долго не было в нем людей. Но другого выбора у меня не было. Остальные четыре дома маленького таежного хуторка, затерявшегося в непролазных лесах между горами Урала и тихим океаном, были еще хуже. В отличие от них у это дома были целые стекла в окнах и дверь весела на петлях. Крепко. Я последний раз тоскливо оглянулся через плечо на улицу и шагнул в сени. Словно отрезая путь к отступлению, за спиной зачастил холодный мелкий дождик.
Половицы упруго скрипнули под моими ногами. Мышиный запах с новой силой ударил в нос, заставив невольно поморщиться. Интересно, чем же они тут питаются, если людей давно уже нет? Иногда я начинал думать - а так ли уж мы нужны этому миру? И не всегда мог ответить утвердительно.
Из сеней высокая дверь открывалась прямо в жилую комнату. Начинающие ржаветь петли заскрипели, жалуясь на нерадивых хозяев. А что жаловаться, если хозяев давно уже нет. Умерли. Или уехали, бросив то, что не смогли увезти с собой. Видно, никто так и не позарился на дом в глухом медвежьем углу. Хорошо хоть, не сожгли. Бывало и такое - за свое долгое путешествие немало я повидал горелых проплешин среди ставших снова непролазными лесами.
Впрочем, какая мне разница. Мой путь лежит на иных тропах.
Последний месяц в тайге стояла сухая и теплая погода. И это было хорошо. Терпеть не могу вычищать старые печные трубы. Иной раз бывало до ночи провозишься. Да пока растопишь. Все равно ночью потом мерзнешь.
Дальний конец комнаты был отгорожен вылинявшей занавеской. Я прошел и, приподняв её, увидел большую двуспальную кровать, с соломенным матрасом и цветастым лоскутным одеялом. Скрестив пальцы на счастье, я медленно приподнял одеяло, и отложил его в сторону на лавку. Осторожно снял матрас, внимательно осмотрел с обеих сторон и для верности потряс. Вот чудо! Каким-то непостижимым образом мыши оставили его в покое. И сено внутри не сопрело, сухо шелестя при потряхивании.
Положив матрас на место, и прикрыв его одеялом, я снял с плеча рюкзак, поставил его на пол возле кровати и вернулся на жилую половину комнаты. Возле одной из стен стоял большой сундук, обитый железными полосами. Замка на крышке не было. Открыв его, я увидел какие-то тряпки - то ли старую одежду, то ли еще что. Достав одну из них, я начал протирать стол и лавку возне него.
Покончив с этим, я вернулся к рюкзаку, присел возле него на корточки и развязал тесемку. Достал запечатанную бутылку настоящего коровьего молока и сладкую калорийную булочку с изюмом. Подумал, и достал еще маленькую баночку с медом диких пчел.
Положив все эти продукты на стол, я огляделся в поисках какой-нибудь посуды. Конечно, у меня было припасено и специальное для таких случаев блюдечко, но все-таки домашняя посуда, пробывшая хоть какое-то время в доме, подходила для моего дела лучше.
На одной из самодельных полок, висевших на стене возле печки, я нашел глубокое глиняное целое блюдце. Хороший знак.
Достав из сундука новую тряпку, я тщательно вытер блюдце с обеих сторон. Поставил на пол возле печки. Налил молока. Булку разломал на кусочки. Полил их медом и положил в молоко. Пару минут придирчиво осматривал получившееся угощение. Вроде все правильно. Теперь оставалось только ждать. Что вообще-то легко, если есть, чем заняться. Занятие же у меня было.
Я распустил завязки на горле своей старой вылинявшей брезентовой штормовки, снял её через голову и стал рассматривать. В доме было сумрачно, так как давно не мытые стекла в окнах пропускали мало света. Пришлось выйти во двор.
Стоя на крыльце, я еще раз внимательно осмотрел штормовку при дневном свете и удовлетворенно хмыкнул. Новых дырок не видно, а старые штопки не разъехались.
Пока я стоял на крыльце, где-то недалеко в лесу протяжно и тоскливо закричала какая-то птица. Подняв голову, долго прислушивался к затихающему эху. Потом решил не беспокоится. Все равно, кому нужно, уже давно меня заметил, так что прятаться не имело смысла. Да и зачем? Ведь я пришел сюда для дела.
Остальные четыре дома стояли плотным кольцом вокруг небольшой поляны с колодцем посередине. Крыши на них обвалились, обнажив черные стропила и гнилые потолочные доски. Пустые окна без стекол чернели, как глазницы в черепах, а дверные проемы без дверей походили на носовые отверстия. В какое-то мгновение мне показалось, что вокруг меня из земли торчат истлевшие головы древних мифических великанов, вбитых в землю могучими языческими богами, да так и не сумевших выбраться из крепких объятий таежной земли.
По спине пробежали мурашки. Чертовщина какая-то. Скорее всего это от усталости мерещится не пойми что. Не оглядываясь, я вернулся в сени и плотно притворил дверь. Подумал и закрыл её на толстую задвижку. На всякий случай.
В комнате я достал из рюкзака банку тушенки, черный ржаной хлеб и швейцарский складной ножик, одну из самых ценных вещей моего нехитрого скарба. Последней из рюкзака появилась толстая книга, завернутая в мягкую коровью кожу и перетянутая бечевой. Прошептав положенные слова, я положил сверток на край стола, и забыл о нем до срока.
Пока я ел, неторопливо пережевывая одно из самых вкусных кушаний на свете - мясо с хлебом, за окном начало постепенно смеркаться. Пришлось отложить ложку и достать из рюкзака небольшую керосиновую лампу. Зажегши лампу, я с удовольствием вдохнул чуть сладковатый запах горелого керосина. Удивительно - всего лишь чуть сладковатый запах, а в доме вдруг стало уютней и не так одиноко.
Закончив есть, я убрал в рюкзак пустую банку и перочинный нож, тщательно вытер руки. Завязал рюкзак и положил его в изголовье кровати. Вернулся в комнату и сел за стол. На противоположном конце стола лежала книга. Очень старая, написанная еще до того времени, когда печатные машины, сделав книги доступными, лишили их душ.
Пламя в лампе подрагивало, бросая на стены причудливые тени. Звенящая тишина наполняла комнату и почти ощутимо сдавливала голову холодным обручем.
Сколько времени прошло, я не знал. Может час, а может и три. В какой-то момент я понял, что достаточно и встал из-за стола. Осторожно взял в руки ощутимо теплую книгу, прижал её к груди и, не разуваясь, лег на кровать. Прикрыл глаза и стал ждать.
Очевидно, что в какой-то момент я задремал, потому что неожиданно вынырнул из призрачного забыться от еле слышного чавканья и прихлебывания, доносившегося от печки. Стараясь не шевелиться, я немного приоткрыл глаза и скосил их на звук.
Маленький заросший домовой, завернутый в какую-то линялую шерстяную тряпку, торопливо ел сладкую булку с молоком, стоя на четвереньках перед блюдцем. Острые ушки его, торчащие из-под давно не стриженых и не мытых седых волос, нервно подрагивали, ловя малейший шорох. Скорее всего, он услышал, что я перестал посапывать и открыл глаза. Но не убегал. Кадык на длинном тощем горле ходил вверх-вниз, глаза зажмурены от удовольствия. Интересно, сколько же он не ел? Даже с учетом того, что домовые могут впадать в долгодрёму и не есть годами, этот был очень голоден. Следовательно, люди ушли отсюда не несколько лет назад, а действительно давно.
Закончив есть, домовой не постеснялся и вылизал блюдце. Потом пару мгновений укоризненно смотрел на пустую посуду, решая в уме, как дальше поступить. От волнения я даже дышать перестал. Не дай бог, угощение пришлось не по душе - исчезнет, и больше его не выманишь. Тогда придется уходить и искать новую брошенную деревню и молиться, что бы в ней действительно не все умерло.
Приняв решение, домовой вытер рот рукавом и, не поднимая глаз, просипел:
- Давай знакомиться, чародей. Нюша я. Имя, сталбыть такое.
- А я Владислав, - искренне улыбнувшись, сказал я, благодаря про себя бога, что все получилось.
- Хорошее имя, - степенно, чуть растягивая буквы "о", проговорил домовой. Поднял голову, сверкнул черными бусинами глаз из-под кустистых бровей. Внимательно посмотрел мне в глаза. В затылок уколола тоненькая ледяная иголочка. Я не сопротивлялся. Так было надо. Нюша удивленно раскрыл глаза. Думал, что я буду сопротивляться, вот и не ожидал, что я полностью откроюсь ему. Смело повернулся ко мне спиной и пошел к столу. Я встал с кровати и пошел следом за ним.
Домовой забрался на столешницу, сел на край, свесив ноги. Еще раз внимательно оглядел меня и усмехнувшись, спросил:
- Зачем пожаловал в мой дом? Что-то ведь тебе понадобилось среди непролазных лесов. За угощение спасибо. Теперь давай о делах поговорим.
- За тобой я пришел, Нюша, - как можно более спокойно произнес я. Сказал и замер. Если сразу не убежал, то после таких слов вполне может спрыгнуть со стола и раствориться в тени.
Домовой чуть вздрогнул, но не убежал. Замолчал надолго, задумался, перекатывая желваки на скулах. Потом, не удержавшись, смешно сморщил носик и неожиданно громко хлюпнул носом, торопливо утирая выступившие слезы.
- Нешто вспомнили? А я ведь верил, чуял, что не может такого быть, чтобы про меня забыли. Когда бабка уезжала, звала с собой. Дети её смеялись над старой, а она знала, что тяжко придется на новом месте без меня.
- А что ж не поехал?
- Дык, не очень-то ладили мы с ней. Вредная была бабка. Бывало, так избу вымоет, что крошки малой не найдешь, не то, что молока в блюдце под печью. Ну и я в долгу не оставался, шкодничал помаленьку. Только когда один остался, понял, что бабка то не такая уж и плохая была. Вредная, но все ж таки своя, родная. Померла небось уже. Что ж, значит, с детьми её жить буду. Все лучше, чем пропадать тут.
- Не знаю я твоей бабки, - виновато улыбнувшись, произнес я, - и не от её детей пришел.
- Знаю я, - спокойно ответил Нюша, - дух от тебя чужой. Добрый дух, хороший, но чужой. Это я так, помечтал немного. Уж больно захотелось в семью вернуться. Да видно не судьба уже. Так куда же зовешь ты меня, чародей?
- В город зову. Нужен ты там. Очень нужен.
Домовой оторопело уставился на меня, от удивления даже рот приоткрыл.
- Что мне в городе то делать? Отродясь дальше дальней заимки не хаживал. Тут родился, тут и помирать буду. Вон, под порогом лягу, как Люша и Лиша с соседних домов. В родной то земле все мягче будет.
- Скажи мне, Нюша, зачем домовой в доме нужен?
- Как зачем, - с обидой в голосе протянул Нюша, - домовой - он дому охранник, в семье лад и уклад, когда домовой есть. Своей головой, конечно, вы живете, но с нами все сподручнее. Да и что за дом без души, без уюту. Не дом, а домовина кладбищенская.
- Вот видишь, сам все объяснил. А в городе многие тысячи таких домов. Холодных и бездушных. И люди в них живут без тепла и уюта, без души. Как думаешь, что из этого получается?
Домовой испуганно охнул, зажав ладошкой рот. Наверное, представил себе тысячи домов с несчастными людьми внутри.
- Нешто все-все так в твоем городе живут? - жалостливо спросил он.
- Нет, конечно. Есть домовые там. Да только мало их пока. Вот и ходим по старым деревням брошенным, собираем таких, как ты, одиноких, и с собой зовем. Не все идут, но идут. Уставшие от одиночества, соскучившиеся по семьям.
- А как же я семью то себе найду, а на кого я этот дом брошу, а как же доберусь то я туда, да вещи ведь еще собирать надо, - зачастил домовой, беспомощно вертя головой.
- Значит, согласен? - строго спросил я.
- Согласен, - задержав на мгновение воздух в груди, выдохнул домовой. - Нешто можно такое попустить, чтобы люди без уюту жили? Неправильно это, нехорошо.
- Тогда собирайся.
Домовой соскочил со стола и юркнул под печку. Я тоже встал с лавки и хрустко потянулся. За окном светало.
Через несколько минут из-за печи вылез Нюша, волоча за собой довольно-таки объемистый узел.
- Тута вот все мое, что от родителей осталось, и что сам нажил. Не много ли? - опасливо спросил Нюша.
- В самый раз. - успокоил я его, аккуратно положив на стол, стал медленно распутывать узелки веревки, стягивавшей кожаную обёртку на книге. Нюша с любопытством наблюдал за мной, вытянув шею.
Сняв обертку, я положил на стол книгу. С чистой обложкой и пустыми страницами. Достал ручку, и внимательно посмотрев на Нюшу, начал писать:
" Не хотелось мне заходить в этот дом. Небольшие сени пахли мышами и горечью полыни…".

Через пару часов, накинув на плечи рюкзак и опустив капюшон на голову, я уходил из окончательно омертвевшей заброшенной деревни. За спиной моей с резким стуком сорвалась с петель и, ударившись о крыльцо, разломалась в щепу дверь, такая крепкая еще вчера. В окнах с тонким треньком лопнули стекла. С тяжелым хрустом просела и обрушилась крыша. Из рюкзака жалобно всхлипнул Нюша.
- Ничего, Нюша, ничего, - желая ободрить его, весело проговорил я. - Будет скоро у тебя семья. И дом будет новый.

Первая работа связана с компьютерами. Вторая работа чвязана с интренет газетой. Дома тоже большую часть времени провожу в интеренете. Может, пора психопривод уже вживлять и разъем для сетевого кабеля в голову вставлять?

Совсем нет времени. Наверное, я никогда не успокоюсь. Мне все интересно. Все хочется увидеть, потрогать, посмотреть. Обязательно самому.
Теперь я работаю в интернет-газете. Еще месяц назад даже не думал об этом. Причудливо вяжутся узелки жизни.
И снова не хватает времени еще на что-то важное. Что-то неизвестное мне...

Когда устаю, - начинаю жалеть я
О том, что рожден и живу в лихолетье,
Что годы растрачены на постиженье
Того, что должно быть понятно с рожденья.
А если б со мной не случилось такое,
Я смог бы, наверно, постигнуть другое, -
Что более вечно и более ценно,
Что скрыто от глаз, но всегда несомненно.

Ну, если б хоть разумом Бог бы обидел,
Хоть впрямь ничего б я не слышал, не видел,
Тогда б... Что ж, обидно, да спросу-то нету...
Но в том-то и дело, что было не это.
Что разума было не так уж и мало,
Что слуха хватало и зренья хватало,
Но просто не верило слуху и зренью
И собственным мыслям мое поколенье.

Не слух и не зрение - с самого детства
Нам вера, как знанье, досталась в наследство, -
Высокая вера в иные начала...
О, как неохотно она умирала!
Мы знали: до нас так мечтали другие,
Но всё нам казалось, что мы - не такие,
Что мы не подвластны ни року, ни быту,
Что тайные карты нам веком открыты.

Когда-нибудь вспомнят без всякой печали
О людях, которые меры не знали.
Как жили они и как их удивляло,
Когда эта мера себя проявляла.
И вы меня нынче поймете едва ли,
Но я б рассмеялся, когда б мне сказали,
Что нечто помимо есть важное в мире,
Что жизнь - это глубже, страшнее и шире.

Уходит со сцены мое поколенье
С тоскою - расплатой за те озаренья.
Нам многое ясное не было видно,
Но мне почему-то за это не стыдно.
Мы видели мало, но значит - немало,
Каким нам туманом глаза застилало,
С чего начиналось, чем бредило детство,
Какие мы сны получили в наследство!

Летели тачанки, и кони храпели,
И гордые песни казнимые пели,
Хоть было обидно стоять, умирая,
У самого входа, в преддверии рая.
Еще бы немного напора такого -
И снято проклятие с рода людского.
Последняя буря, последняя свалка -
И в ней ни врага и ни друга не жалко.

Да! В этом, пожалуй что, мудрости нету,
Но что же нам делать? Нам верилось в это!
Мы были потом. Но мы к тем приобщались,
Нам нравилось - жить, о себе не печалясь.
И так, о себе не печалясь, мы жили.
Нам некогда было - мы к цели спешили.
Построили много и всё претерпели,
И всё ж ни на шаг не приблизились к цели.

А нас всё учили. Всё били и били!
А мы все глупили, хоть умными были.
И всё понимали. И не понимали.
И логику чувства собой подминали...
Мы были разбиты. В Москве и в Мадриде.
Но я благодарен печальной Планиде,
За то, что мы так, а не иначе жили,
На чем-то сгорели, зачем-то дружили.

На жизнь надвигается юность иная,
Особых надежд ни на что не питая.
Она по наследству не веру, не силу -
Усталое знанье от нас получила.
От наших пиров ей досталось похмелье.
Она не прельстится немыслимой целью,
И ей ничего теперь больше не надо -
Ни нашего рая, ни нашего ада.

Разомкнутый круг замыкается снова
В проклятие древнее рода людского!

А впрочем, негладко, непросто, но вроде
Года в колею понемножечку входят, -
И люди трезвеют и всё понимают,
И логика место свое занимает,
Но с юных годов соглашаются дети,
Что зло и добро равноправны на свете.
И так повторяют бестрепетно это,
Что кажется, нас на земле уже нету.

Но мы - существуем! Но мы - существуем!
Подчас подыхаем, подчас торжествуем.
Мы - опыт столетий, их горечь, их гуща.
И нас не растопчешь - мы жизни присущи.

Мы брошены в годы, как вечная сила,
Чтоб злу на планете препятствие было!
Препятствие в том нетерпеньи и страсти,
В той тяге к добру, что приводит к несчастью.

Нас всё обмануло: и средства, и цели,
Но правда всё то, что мы сердцем хотели.
Пусть редко на деле оно удается,
Но в песнях живет оно и остается.
Да! Зло развернется... Но, честное слово,
Наткнётся оно на препятствие снова,
Схлестнется... И наше с тобой нетерпенье
Еще посетит не одно поколенье.

Вновь будут неверными средства и цели,
Вновь правдой всё то, что мы сердцем хотели,
Вновь логика чувствами будет подмята,
И горькая будет за это расплата.
И кто-то, измученный с самого детства,
Усталое знанье получит в наследство.
Вновь будут несхожи мечты и свершенья,
Но будет трагедия значить движенье.
Есть Зло и Добро. И их бой - нескончаем.
Мы место свое на земле занимаем.

1958

Здравствуйте.
Меня зовут Бран и я рад вас видеть.
Будьте вежливы и наше общение будет продолжаться бесконечно...
Звучит пессимистично, но ничего не поделаешь.